библиография

 

Поэзия и проза

Публицистика

Составление

Периодика

 

 

 

 

Библиография / Поэзия и проза

Назад  









«Огонь молчания»

 Огонь молчания (915 k), zip (250 k)

 Сладкое шампанское (160 k), zip (250 k)

«Огонь молчания»



Где купить
 

ОГОНЬ МОЛЧАНИЯ


Вот, оставляется вам дом ваш пуст
Евангелие от Матфея.

Глава XXIII, 38

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Двадцатого апреля 1984 года, в половине двенадцатого ночи, в комнату Валерия Антоновича Губкина постучали. Постучали коротко и властно, словно заведомо знали, что он дома и откроет, не имеет права не открыть. Валерий Антонович откинулся на спинку стула (писал) и уставился в темно-синюю, почти черную, гладь окна, в котором, точно заполненная звездным проницающим светом, сияла Останкинская башня. Отраженный свет внешних прожекторов словно высвечивал ее изнутри - какой-то холодный рентгеновский снимок. Валерий Антонович настолько полно погрузился в созерцание, что забыл о стуке, - он утратился, не дойдя до сознания. Валерий Антонович мысленно перенесся в стеклянное блюдце верхней смотровой площадки и как бы оттуда стал огдядывать общежитие, - его окно под самой крышей первое справа, потому что комната соседа, хотя и угловая, выходит окном на торцовую площадь, из нее башню не видно. Он почему-то обрадовался, что его окно под самой крышей первое справа - везет ему, отмечает его судьба. Пройти конкурс на Высшие литературные курсы, куда принимают перспективных, вот уж воистину его окно первое справа. Придя в себя, переставил затекшую ногу, паркет скрипнул - и новый нетерпеливый стук в дверь заставил его вздрогнуть. Конечно, это сосед, возвращается из ЦДЛ. Большие воловьи глаза, подернутые хмельной поволокой, бессмысленная улыбка, расслабленное дерганье головой, каждый раз словно срывающейся на грудь, - все это привиделось Валерию Антоновичу таким безобразным, что он твердо решил: не открою. В конце концов если не открывают - этим говорят: нечего ломиться. Валерий Антонович перестал прислушиваться и, чтобы за дверью не думали, что он таится, нарочно скрипнул паркетом - дал понять, что не открывает умышленно: занят. Так уж заведено на курсах - не тревожить друг друга по пустякам. Святое дело - работа. Для того и комната у каждого отдельная - писатели.
Однако там, за дверью, как будто не знали или не хотели знать об установленном на курсе порядке, постучали вновь и, как показалось, с нескрываемым раздражением. Ну, уж это нахальство! Громыхнув стулом, Валерий Антонович быстро подошел к двери, нервно щелкнул замком и, резко отступив на шаг, настежь распахнул дверь. Он ожидал (не раз бывало), что сосед, падая, ввалится в комнату, на всякий случай раскрыл объятия, чтобы поймать, но в комнату никто не ввалился. Перед дверью стоял сухощавый молодой человек, лет двадцати восьми, с усами и светлой бородкой клинышком, - серьезный, строгий, обликом напоминающий Феликса Эдмундовича Дзержинского. Валерий Антонович улыбнулся: простите, он думал, что это сосед.
Незнакомец еще больше построжел, холодно спросил:
- Комната гражданина Губкина?
Валерию Антоновичу стало и вовсе весело. Пригласил незнакомца войти: что более интересует - комната или хозяин? Вообще-то приглашение не имело смысла, незнакомец как-то вертко уже проскользнул внутрь, а дверь от сквозняка сама захлопнулась. Некоторое время постоял, не то привыкал к яркому свету, не то запоминал и оценивал обстановку: комната гражданина Губкина?
Нелепость ситуации забавляла, Валерий Антонович опять едва не улыбнулся: черная кожанка на незнакомце казалась длинною шинелью и в профиль придавала ему особенно сильное сходство с Железным Рыцарем революции. Впрочем, Валерий Антонович вовремя подавил Улыбку. Садясь в кресло, незнакомец нарочито небрежно заметил, что он из уголовного розыска, занимается делами убийств и его, разумеется, интересует не столько комната, сколько сам гражданин Губкин.
- Делами убийств?
Искреннее удивление Валерия Антоновича позабавило незнакомца. Самодовольно хмыкнул.
- Надеюсь, вы не будете отрицать, что до учебы в Москве работали на Чумышской Всесоюзной ударной стройке Коксохим?
Валерий Антонович кивнул - нет, не будет.
- Вы знали некоего гражданина по фамилии Лей- бельзон?
Лицо незнакомца выжидательно заострилось, замерло, он словно боялся нечаянно вспугнуть птичку, которая по счастливой случайности впорхнула в комнату и, не заметив его, прямо перед ним стала чистить свои лучезарные перышки.
- Кто же не знает начальника лучшего строительного управления Коксохима?!
Валерий Антонович улыбнулся, и тут же улыбка съехала - нахмурился, озадаченный жестокостью ответного взгляда, - так смотрят на врага или на жертву.
- Собственно, с кем имею честь?! Незнакомец встал, быстрым наметанным движением
вынул из внутреннего кармана удостоверение - Кротов Андрей Андреевич. Передернул плечами, надо полагать - пожал. Валерий Антонович не понял, к чему конкретно относилось пожимание: то ли к тому, что отстранил удостоверение, то ли к внезапной официальности тона. Вообще вся эта загадочность Кротова: поздний визит, устрашающая многозначительность - исподволь уже начинала раздражать. Валерий Антонович глубоко вздохнул, мысленно приказывая: держать себя, как подобает хозяину, хотя и с незваным, но все же гостем.
- Пожалуйста, садитесь. И прежде всего - чем могу быть полезен?
Кротов резко оглянулся. Валерий Антонович успокоил: в кладовке у него холодильник, страсть шумливый, приходится ухищряться, запирать. Кротов, словно винясь, заметил: им, следователям, надо быть чрезвычайно осторожными, за ними ведь тоже следят. Он не счел нужным объяснять, кто следит, а Валерий Антонович не счел нужным спрашивать. Ему было довольно и того, что Кротов пусть таким странным способом, но раскаивается в своем поведении. Предложил бутылку московского пива - в Андрее Андреевиче он сразу угадал человека интеллигентного, который не станет в полночь ломиться по пустяку, наверняка у него в кармане санкция прокурора - государственное дело. Последние слова Валерий Антонович произнес с такой важностью, что враз почувствовал себя на несколько сантиметров выше. Он был уверен, что весьма тонко подсластил Кротову и тот по-должному оценит. Но Кротов при упоминании санкции как-то кисло сморщился и как будто уменьшился, отдалился. В глазах мелькнули изумление и растерянность, которые сейчас же сменились холодной застегнутостью.
- Вам разъяснили, что на Лейбельзона начато уголовное дело. Вы работали в его управлении, дело касается и вас, так что, уж будьте добры... завтра жду вас в десять ноль-ноль на Петровке.
- Если тридцать восемь - то не приду, - неожиданно для себя сострил Валерий Антонович, чувствуя что ему не на что опереться, он проваливается в какую-то горячую пустоту - да что это такое, что за глупость мерещится ему?! Он даже головой тряхнул, чтобы освободиться от наваждения.
- Нет, не тридцать восемь, а двадцать шесть, - строго поправил Кротов, возвращая к действительности.
- Слушайте, может, хватит загадок и недомолвок, и вы наконец расскажете, что произошло?
Всплеск эмоций вызвал всего лишь усмешку Кротова, он словно побронзовел.
- Не то это место, чтобы рассказывать. И поздно уже, - посмотрел на часы. - И санкции прокурора пока нет, чтобы...
- Чтобы что?!
Валерий Антонович опять сорвался: не ждите его ни на каких Петровках. Завтра Всесоюзный Ленинский субботник, он, Губкин, член партийного бюро курса, - не обессудьте!
Кротов со спокойствием олимпийца предложил освобождение, и Валерий Антонович, не считая нужным сдерживаться, уколол:
- Вам бы не внешностью, а душой походить на того человека, на какого пытаетесь, - тщетно, он выше вас на сто голов.
Кротов словно не заметил издевки - в таком случае он ждет гражданина Губкина в то же время, в воскресенье.
На том и расстались. Шуркнул полой кожанки о косяк и исчез. Как ни прислушивался Валерий Антонович, а даже обычного стука удаляющихся шагов по коридору не услышал. Да - крот, как под землю ушел.
Валерий Антонович долго не мог успокоиться. В разгоряченном воображении, точно в кипящем котле, всплывали обрывки фраз - превращались в самые фантастические картины. Была и эта: Лейбельзон под покровом ночи взламывает кассу своего управления. Перестрелка с ночным сторожем, кровавые следы. Лейбельзон пойман с поличным. Стараясь запутать следствие, дает насквозь лживые показания, утверждая, что его прикрывал бывший собственный корреспондент молодежной газеты Губкин. А что, поди узнай, где он?! Поэтому-то в полночь и заявился Кротов - удостовериться. Поэтому-то и оправдывался: мол, за ними, следователями, тоже следят. Хотя, чушь, конечно - выстрел в гробу!
Валерий Антонович встал (лежал на кровати), сел за рабочий стол.
Какая-нибудь авария, несчастный случай, а он - кровавые следы, стрельба. Разгоряченное воображение... Взял Карандаш, но тотчас отложил, и для настроя, чтобы совсем уже успокоиться, подвинул стопочку исписанных листов, решил прочесть. Вначале текст не доходил до сознания, пробегал его машинально, как бы все еще продолжая диалог с Кротовым, но потом следователя словно бы унесло внезапным дуновением.
Валерий Антонович погрузился в чтение дневника, который вел, работая на Чумышской Всесоюзной ударной комсомольской стройке. Собственно, это был не дневник в его первоначальном виде, с обрывочными и всегда торопливыми записями в общей тетради. Он читал страницы своей новой повести, в основу которой положил дневниковые записи. Впрочем, и это не совсем точно. Работа была в той начальной стадии, когда он и сам толком не знал, что получится: повесть, роман? Или торопливые записи, снабженные лирическими отступлениями, так и останутся в жанре дневниковой прозы, неких мемуаров молодого литератора, принятого в Союз писателей и учащегося на Высших литературных курсах, - путь в писатели. Конечно, нет ничего особенного в том, что какой-нибудь генерал икс, или академик, или другой заслуженный человек (хотя бы и писатель) пишет мемуары. Все дело в том, насколько он заслужен, чтобы излагать себя. Как-то так принято - ежели ты генерал, академик или космонавт - сомневаться нечего - вспоминай, читать будут. Многие хотят быть генералами. В писатели тоже многие бы пошли, но вот незадача - писать надо, издаваться. Не потому ли в Союзе писателей так много различных деятелей: политических обозревателей, журналистов, летчиков-испытателей, актрис? И так далее и так далее. Лишь писателей-профессионалов весьма и весьма... Странно, что они вообще есть. Прием «в писатели» так затруднен, настолько изобилует препонами, что преодолеть их молодому литератору практически невозможно. Тут, в самом деле, нужен опыт, умение вовремя опереться на авторитетное мнение писательской общественности. Указать прямо - что за общественность? - нет никакой возможности. «Есть мнение» - и довольно. Неуловимо? Тем лучше, сумей только опереться. Почувствуешь себя не то что на гребне волны - на атомоходе. Своего рода поход на полюс. Рядом с тобой на борту министр флота, с самолета ежечасно докладывают ледовую обстановку, по ЦСТ передаются видеосюжеты, все наблюдают, все участвуют - тут нельзя не достигнуть. Когда есть мнение, что ты с родины слонов, - невозможно, чтобы нельзя. Конечно, может случиться конфуз: вам звание, а у вас нет призвания. Не соответствуете, так сказать... Впрочем - трагедия сугубо личная, никоим образом мнения общественности не касающаяся, потому что в сфере, где господствует не сам человек, а его звание и название, несоответствие подобного рода вовсе не конфуз - намек на сверхдостоинство: царь-пушка не обязана стрелять, а царь-колокол звонить. Вы, благодаря званию, переместились в разряд символов, а у символов иные законы и аналогии. Валерий Антонович не хотел писать мемуаров. Ему и в голову не приходило обрабатывать дневниковые записи с этой целью. Какие мемуары, если пути в писатели не было. Призвание - да, чувствовал. Призвание и путь - тут что-то не совсем ясное, напопридуманное. Он лично с детства знал, что станет писателем, просверком ослепило и как тавром выжгло - буду. Прием в Союз - это другое. Это карточная игра. Игра символов, о которой напишет, когда поймет: отчего из царь-пушки никогда не стреляли, а царь-колокол никогда не звонил? Многое тут непостижимо. Кажется, вот она, мысль, витает, так бы и ухватил ее, но рядом другая, пересекает и сбивает.
Два человека. Один отливает настоящую пушку. Другой - пушку-сувенир. Сравнимы ли чувства, двигающие этими людьми? Или... Дальше пойдем. Первому мастеру сообщили, что его пушка годна как сувенир. Второму - что из его пушки стреляют взаправду. Кто есть кто? Вот вопрос, волновавший Валерия Антоновича в работе над дневником. Ведь эти два человека, как матрешка в матрешке, сидят в молодом писателе, главном действующем лице его новой повести.
1737 год, тридцать седьмой, горит Кремль. Пламя неистовствует, царь-колокол кроваво раскален. Он сам уже - причина пожара. Все вокруг него вспыхивает и сгорает, подобно пороху. К нему не подойти. Медленное тяжелое гудение внезапно обрывается всхлипом. Кусок, едко-кровавый, пышущий огнем, неожиданно отвалился от колокола, но нет, не помог звуку подняться, оторваться от земли - немота.
В воображении Валерия Антоновича трагедия царь-колокола представляется в образе русского богатыря в малиновой, плещущей на ветру рубахе. У богатыря вывернуты руки, он прижат к земле навалившимися опричниками. По лицу расползлись стискивающие рот пальцы-щупальцы, но глаза его там - в небе. Он и сам мог бы выплеснуться: в песне ли, стоне ли. Не может. Мертвенно тяжелы латы опричников. Латы с такими же, как и на нем, печатями. И не песня, и не стон, а насильственная немота рвет сердце.
Царь-пушка, царь-колокол - символы огня и молчания, или это один символ, на котором и поныне держится мир? Сколько ни думай - ни до чего не додумаешься. Разум логичен, а здесь другое: не сопоставишь, не соизмеришь, не сочтешь. Есть это - другое - разум желателен. Нет - бесполезен. Одна сплошная глупость наш разум, когда ему некого и нечего обслуживать. Метаморфозы. Одно порождает другое, а ответа нет.
Валерий Антонович сидел над стопочкой страниц, но себя самого не ощущал. Плоть перемещалась в каком-то обновленном и трепетном пространстве, где не было времени. То есть предметы и запахи были иными. Находились в неподвластной ему связи с людьми, которые вдруг входили в оглядываемое пространство со своим временем, так что каждую секунду приходилось считаться с этим, находить свое место, чтобы не потревожить общей гармонии. Иногда тиканье будильника, гудение троллейбуса за окном и невнятный говор из-за стены проникали в это чудесное пространство. Потревоженное, оно начинало колебаться. Удлинялось, вытягивалось, точно марево, меняло форму и очертания. Искажение было настолько неприятным, так глубоко задевало существо Валерия Антоновича, что все в нем восставало, он словно бы вновь и вновь бросался под нож. Неудивительно, что очутившись в своей комнате за стопочкой исписанных листов, болезненно вздрагивал, морщился - помешали. Неизвестно кто, но все же. Вскакивал, ходил по комнате - ох, как это верно замечено, что приятнее всего не писать, а обдумывать романы.
Подошел к цветку герани, стоявшему на обеденном столе. Полил из большого закопченного алюминиевого чайника. Постоял, посмотрел, как впитывается вода. Отметил: будто стаивает. Осторожно потрогал нежные розовые розетки. Наклонился, понюхал. И сейчас же забыл, что поливал цветок, наблюдал, как впитывается вода. Все ушло, исчезло, будто никогда не было. Он опять над стопочкой исписанных листов - просто замечательно, что, работая на стройке, вел дневник. У них в вагончике возле обогревательной бочки стоял кактус, они называли его - ежик. Когда шарик в стержневой ручке застывал - он осторожно, чтобы не сломать иголочку кактуса, насаживал на нее ручку.
- Во-во, давно его надо постричь.
- Кого? - отозвались за доминошным столом, шумно мешая карты.
Валерий Антонович настолько остро ощутил внимание к себе, что даже здесь, в полупустой комнате в Москве, почувствовал досадную неловкость, будто в самом деле некстати привлек внимание парней.
Сейчас этот, толстый, в туго натянутой потертой брезентухе, напоминающей слона, хмыкнет. А тонкий, слегка раскачивающий плечами, нахально подмигнет - писатель?!
Они, участники областного совещания молодых литераторов, собрались в актовом зале Приобского обкома комсомола на подведение итогов. Руководители семинара прозы склоняли Валерия Антоновича в превосходной степени - хвалили. Утверждали, что его повесть-дневник о рыбаках океанического лова - произведение зрелое и автора вполне можно рекомендовать в Союз писателей.
Он сидел в последнем ряду, низко наклонив голову, потому что на него оглядывались как на именинника. Комок радости и восторга почему-то смешивался со стыдом, словно он - не он, а лукавая оболочка, похищенная им у какого-то другого Губкина, у которого подобные славословия отзываются изжогой, которого только и хватило отсидеть на рабочей части семинара и исчезнуть, предоставив право этому, радостно-восторженному Губкину упиваться неожиданно обрушившейся похвалой и мучиться, что он - не он.
С трибуны актового зала выступали комсомольские активисты - работники аппарата. Призывали ставить перо на службу героическому времени. Запомнилось выступление заведующего отделом рабочей и сельской молодежи.
У нас свой БАМ - Чумышский Коксохим. Вот где молодому литератору есть возможность проверить себя, свой характер, остроту пера. В ближайшее время строительство Чумышского Коксохима будет объявлено Всесоюзной ударной комсомольской стройкой. «Молодежь Приобья» организует в Чумышске корреспондентский пункт. Пожалуйста, заходите в отдел рабочей и сельской молодежи - живое дело ждет вас, ваш талант и перо нужны народу.
Горячо, крупно выступил заведующий отделом, и так же горячо зал аплодировал. Валерий запомнил оратора: высокий, немного длинноватый. Когда шел на трибуну, казалось, в коленях спружинивал, будто норовил взлететь. Возвращался - лицо одухотворено, вьющийся чуб волнами, и уже не спружинивал, а летел, то поднимаясь, то опускаясь между невидимых бегущих волн поднятого им энтузиазма. Что-то было в нем, как сказал бы тот Губкин, до ужасти красивое - хоть сейчас на плакат. А этому - выступление понравилось. Какими-то непонятными путями (ведь не говорил оратор об этом) постиг: оболочка - вовсе не оболочка, а форма, предполагающая соответствующее содержание. «Конформизм», - вмешался из ворочающихся глубин тот, другой. Впрочем, Валерий Антонович устроил ему достаточно завалов и обвалов: «В человеке должно быть все прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли...» - «Надо быть ясным умственно, чистым нравственно и опрятным физически», - погреб он того, другого. А позже, когда уволился из рыбоводной станции и явился в обком комсомола за живым делом, сам был подавлен: никто не ждал его в обкоме. На него смотрели как на свалившегося с Луны, как на марсианина, неправильно понимающего русский язык, - корпункт, какой корпункт?
Недели две ходил Валерий в обком комсомола, и всякий раз заведующий отделом при нем звонил в партком чумышской стройки, в Главприобскстрой, в другие влиятельные инстанции - талантливый-расталантливый молодой литератор... будто корпункт лично ему нужен, а не молодежной газете. Нелепейшая ситуация, на словах - «ваш талант, перо нужны народу», на деле - увы. Помышлял опять вернуться на рыбоводную станцию, но тот, другой Губкин, который во все эти дни весело ехидствовал, неожиданно заартачился: надо ехать на Коксохим, устраиваться в любую строительную бригаду и писать, писать-то никто не запрещает.
Приняли его в комплексную бригаду тридцать восьмого строительного управления треста «Приобсккоксо-химстрой», самую большую бригаду треста - сорок человек. Приняли монтажником третьего разряда. Вначале переживал - какой он монтажник?! Выручила матросская сноровка - кем только не приходилось работать на судне! И повезло, конечно, - бригаду перевели в котлован на строительство фундаментов для ДОЗа, деревообрабатывающего завода. В профессии плотника-бетонщика ничего хитрого: пила, топор, молоток, лопата в любой крестьянской семье с детства знакомы. Ничто не выделяло Валерия Антоновича из общей массы - общая тетрадь-дневник? Но вскоре он перестал вести его в кругу парней. В первый месяц несколько суетился, потому в зарплате и осечка вышла. Потом ничего - как у всех. Рабочие, появившиеся в бригаде после него, считали Валерия завзятым строителем. Монтажники-асы, голубая кровь, бригада в бригаде - и те стали выделять его, брать в мастерские на сборку металлической опалубки. Так что нет никакого преувеличения в том, что за три месяца он вошел в ядро бригады, стал активом, с его мнением считались. Правда, с высшим образованием - в котловане, тут что-то не то, темнит Губкин, но это даже интересно - молодой писатель!
Валерий Антонович откинулся на спинку стула: каким он должен быть или был и есть? Почему и отчего двойственность?!
Посмотрел на настольный календарь - двадцатое апреля. Торопливо, с какой-то внезапной судорожностью подвинул общую тетрадь, лежавшую на краю стола, стал листать - февраль, март, апрель.
Восемнадцатое апреля 1978 года - жгли костры на дне котлована, завозили трубы, сбивали щиты для опалубки.
Девятнадцатое - устанавливали трубы, откачивали воду, сбивали щиты.
В ночь на двадцатое - ночной сторож. Сны.
Валерий Антонович замер, чуть ниже шла дата - двадцатое апреля - и всего два слова: «зеленый луч».
Валерий Антонович встал, по обыкновению начал ходить, не замечая, что ходит, - сны.
В ночь на двадцатое он ночевал в вагончике. Станционные и деревенские, а может, и свои, чумышские, растаскивали пиломатериалы - шалили. Вымыл вагончик. Включил обогреватель, железную бочку с водой и самодельным кипятильником, пододвинул к нему длинный доминошный стол и устроил на нем, из брезентух и телогреек, настоящее спальное ложе. Захотелось сразу прилечь, но пересилил себя. Снял с гвоздя сетку с ужином, на улице устроился на щитах, словно в кресле-кровати.
Величественна панорама стройки: бетонно-растворный завод, корпуса автобазы, башни склада угля первой коксовой батареи - и всюду краны, краны. Затихла стройка, но как будто продолжала жить памятью ушедшего дня. Беловато-розовые изломанные росчерки облаков, словно истаивающий дух территории.
Валерий Антонович задумался: и в памяти природы человек творит свою инженерию. Нагрянул, как оккупант, срезал живородный слой, а с ним и душу места, без коей теперь нет бывшего уголка природы, - территория. Не научился и не научится человек-покоритель вливаться в природу как ее лучшая часть. Торопится сокрушить, сломать и песни напопридумал в такт семимильному шагу: «Здесь даже солнце б не вставало, когда бы не было меня». Вставало. И Чумыш нес свои воды в Обь. Как дальше будет? Может, большая историческая ошибка вышла, что человечество отказалось от язычества? Поклоняясь духам природы, берегло бы воздух, землю, леса, реки.
К единому богу человечество тоже не от праздности пришло, от себя, хищника, спасалось. Под одним богом ходим, стало быть, нет у нас преимуществ друг перед другом - все одинаково всевышнему нужны. Огромная неисчерпаемая мысль, и в общем-то не исчерпана человеком - идет, грядет сын божий, Иисус Христос. Великое учение, и как схожи все священные книги по своей главной сути, через божьего сына - человек-бог - и думалось, и понималось, и принималось. А мысль уже витала: «Человек! Это великолепно! Это звучит... гордо!» Но это какой путь надо пройти, чтобы все нити жизни, какие только можно помыслить, сходились в руке Человека. Это, наверное, коммунизм.
Все тогда наполнится и исполнится Человеком. Пойдет он по майскому саду, всякая птичка свою лучшую песню споет, всякая былинка поклонится, потому что он - Человек, помог всему найти себя в красоте и утвердиться. Далеко до этого чудесного времени, несбыточно далеко! Нельзя же, в самом деле, объявить коммунизм. Тут надо каждому найти такую замечательную работу, чтобы чувствовал: он - Человек.
Валерий Антонович не притронулся к ужину. Горизонт потемнел, над стройкой вспыхнули редкие огни. Легкий мороз схватывал синеву снега над котлованом, и мир вокруг казался перевернутым: снег - не снег, а облака.
Валерий Антонович полулежал в тени вагончика, словно в глубоком колодце. Мнилось, что это из вызвездившейся бездны доносятся земные шорохи и звуки. Природа, она доверчива, как ребенок, а мы... Можно повернуть реки вспять, но родники, их питающие, не повернешь. Мутанты по своей сути, мы и природу коверкаем под стать себе. Расчленяем, вычленяем, спрямляем, выравниваем, вносим раздвоенность, а красота потому и красота, что неделима, в вечной гармонии. И как тогда жить, быть просто человеком? Почему лучшие умы не соберутся и не придумают, что или кто есть просто человек? Откуда он и почему он?
Валерий Антонович почувствовал, что он обрушивается. Куда-то летит разобщенными пылинками, и в недрах каждой бесконечный вопль - я, я, я, я... Звонкое, льдистое эхо - сосульки звенят, раскалываются. Подняться сил нет. Нет сил воссоединиться из пылинок. Кто-то ходит. Скрип снега. Остановился, разглядывает. Под сердцем, будто режущая колючка, и сразу страх - необъяснимый, расширяющийся и стягивающий кожу. Очнулся, чувствуя лицом иглистую прозрачность воздуха, вздохнул - вздох облегчения слился с топотом снега, свалившегося с крыши.
Валерий Антонович улыбнулся - чуть со страху не помер, ночной сторож.
В вагончике, лежа на брезентовом ложе, неотрывно смотрел на изумрудную растекающуюся звезду.
И снова мир покачнулся, поплыл к накрененной бездне. И опять кто-то, остановившийся над вагончиком, словно в самое сердце заглянул. Знакомый страх пополз по спине, расширяясь, скомкал углы вагончика, стараясь дотянуться до зыбкой изумрудной звездочки, чешуйчато-искрящейся на стекле. Конечно, дотянется, с безнадежностью отчаявшегося подумал Валерий Антонович, но еще прежде увидел дочь, своего Олененка, читающего как бы с нажимом: ма-ма - ра-ма.
Совесть, это наша совесть оглядывает нас как бы со стороны. Она неделима, она либо есть, либо покинет - и нет человека. Человек без совести - не человек, ему неведома человечность. Лик человечности - начало начал - корни. Нет - просто человека, как и - просто территории. Нет ничего обезличенного - всему имя, всему Человек. Мысль, словно ртуть, дробилась, блестела в изумрудном сосуде - не надо только раздваиваться, подминать самое себя. Искорку Человека всему, к чему прикоснулся, - и жизнь раздвинет пределы.
Валерий Антонович словно взобрался на самую высокую гору - вот они, все начала и концы...
Режущий треск будильника размозжил тишину. Реальность, в которой пребывал, словно взорвалась изнутри. Он очнулся в комнате в тот момент, когда тайна вот-вот могла открыться. Сжавшись, точно от удара, надавил кнопку будильника. Проклятье! Еще секунду - и все было бы ясно.
Посмотрел на стопочку исписанных листков, раскрытый дневник.
И тогда, и сегодня - двадатое апреля. Тогда число выпало на четверг - легкий день - зеленый луч. Сегодня - пятница - дело пятится. Вчера и сегодня - с промежутком в шесть лет. Надо сличить: я - сегодня и я - вчера. Тут-то и откроется - белого кокона тайная завязь.
Валерий Антонович повеселел, перевел стрелку будильника и с легким сердцем лег спать, так и не вспомнив о странном визите следователя.

Наверх


 

 

 

 

 

 
Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика