 Назад 
|
|
 |
Глава 1.
Моя прапрабабушка Екатерина Васильевна была долгожительницей. Я очень горжусь ее ста пятнадцатью годами, но более всего — ее духовным подвигом (она совершила паломничество на Святую Землю, как говаривала, — так гласит предание, — "в небесный град мрии", Святой Иерусалим).
В толковом словаре Даля говорится, что паломник — богомолец, калика, бывший на поклонении у гроба Господня. Что паломничанье было встарь в общем обычае. Что ж... прапрабабушка чтила обычаи предков, а стало быть, и нам велела.
Тридцатого декабря тысяча девятьсот девяносто девятого года в Москве порядком завьюживало. Было холодно, сыро. Мы вышли из накопителя, и я подумал, как хорошо, что мы одеты в зимние куртки, а на ногах у нас полусапожки. Еще я порадовался, что летим на "Боинге": можно смотреть "видик" и через наушники слушать прямой перевод текста, или вообще ничего не слушать, а лицезреть за иллюминатором небесные поля.
Обед был обильным: холодные и горячие блюда, сок, сухое вино, коньяк, виски. Особенно понравился рыбный соус. Через некоторое время бортпроводница принесла нам десять коробочек рыбного соуса.
— Возьмите, в Израиле такого нет. (Это она точно знает. Овощи, фрукты, всякие молочные продукты, а вот рыбного соуса — увы!)
Самолет стал снижаться, а солнце падать за красные горы. Вспыхнула бриллиантовая чаша — Эйлат.
В Москве нас подготовили к встрече с израильской службой безопасности и таможней.
— Им повсюду мерещатся террористы и контрабандисты, но волноваться не надо. Исходите из того, что ваши вещи переворачивают, чтобы обезопасить вас, — напутствовали провожающие.
В общем, мы настроились на самую жесткую проверку, но жесткой проверки не было. С помощью таких же, как мы, пассажиров заполнили декларации (не в пример нашим) с весьма скупым перечнем вопросов. Продемонстрировали перед девушкой (погран-властью) сходство своих физиономий с фото на паспорте. И, водрузив чемодан и сумку на тележку, двинулись в другой зал.
Немного о залах. Металлотрубчатые остовы и сочленения, поверх которых натянуты "стены и крыши" из какого-то синтетического брезента — вот и все стройматериалы. Впрочем, что удивительного, еще в самолете объявили, что температура воздуха в Эйлате — девятнадцать градусов, а воды в Красном море — двадцать два. У нас зима — снег, а у них?! "Что хотят, то и делают!" А ведь от разницы температур возможно возникновение электричества, причем избыточного.
Никакого электричества не возникло. Мы подвезли свою кладь к таможенникам, чтобы пропустить через "телевизор", но нас остановили и направили к выходу в город. "Без проверки?!" Нам показалось это подозрительным. Законопослушные граждане, мы несколько раз порывались объяснить чиновникам, что надо проверить наш багаж. В ответ они только ухмылялись и, закатывая глаза, восклицали:
— Выпь, вы-ыпь!
— Нас принимают за особый вид птиц, — сказал я.
То, что мы "VIP-персоны" — как-то в голову не пришло.
В конце концов, отделив нас от пассажиров, словно от плевел, попросили пройти в другой зал. Анна, гид, о которой были проинформированы еще в Москве, ждала с табличкой — господа такие-то... (Это было так странно — всегда и всюду — "товарищи", в крайнем случае, "коллеги" — и вдруг!..) После взаимных приветствий Анна сказала: "Погуляйте!" И сменила табличку. Теперь она приглашала туристов из Бельгии.
Гулять не хотелось, да и как-то несподручно гулять "господам" с багажом.
Мы выкатили тележку с кладью на улицу и предались тихому восторгу. За свою жизнь мне не раз доводилось попадать из одной климатической зоны в другую (я ходил матросом добычи на судах океанического лова БМРТ и СБМРТ ) и всегда, меняя зиму на лето, приходил в восторг. К этому нельзя привыкнуть — лед и пламень! Только что шел по снегу, метель залепливала лицо, и вдруг — вверху красноватые вершины гор, а здесь, рядом, в свете дневных ламп, удивительно грациозные силуэты пальм. И тепло... тепло, как в июньский вечер. А на дворе конец декабря — тридцатое. На земле не должно быть погранвластей и границ, каждый кусочек территории нашей планеты принадлежит всем, всему человечеству.
Аэропорт "Увда" расположен в семидесяти километрах северо-западнее Эйлата. Он соединен с городом, если верить туристическим справочникам, весьма живописной автострадой. Но я не могу этого ни подтвердить, ни опровергнуть, потому что мы ехали по ней, когда повсюду стояла ночь. Единственное, что запомнилось, — разметка автострады, точнее, краска, какою была размечена. В свете фар прерывистые линии, разделяющие автополосы, горели, словно бесконечные гирлянды электрических лампочек. И еще, какое-то двухступенчатое сияние Эйлата (позже узнал, что другая "ступень" — город Акаба, принадлежащий Иордании). Ночью между этими городами не видно никаких разделительных линий (некоторые пробелы в освещении, а визуально — один город, одна сверкающая чаша).
Глава 2.
Отель "Дан" стоит прямо на берегу Красного моря. В ряду пятизвёздных отелей он, словно многопалубное судно, сияющее в электрическом ливне. Сразу за ним — вообще что-то необыкновенное! Какой-то роскошный дворец с арочными окнами, балкончиками, перекидными мостиками и башенками. Впрочем, как утверждал Владимир Высоцкий, "...но мне туда не надо!" До шестого января (Сочельника) нам предстоит пребывать в "Дане", его величественных покоях. Нет-нет, это не ирония, именно величественных уже потому хотя бы, что сразу, как только вы оказываетесь за стеклянной дверью-вертушкой, на вас как бы обрушивается горный ручей. Он мчится с огромной почти отвесной скалы, местами покрытой вьющейся растительностью, и это, знаете, очень величественно. Скала подпирает свод синего потолка, похожего на звездное небо и, кажется, прорастает куда-то еще выше. Вода скатывается с нее с шумом и брызгами и теряется у подножия среди достаточно крупных скальных обломков и камней.
Пока Анна-гид выясняла номер нашей комнаты, я подошел к клокочущему источнику. Вода и камни были настоящими.
Нас поселили на третьем этаже в довольно обширном номере. Посреди комнаты стояла декоративная перегородка наподобие плетня, только не из ивовых прутьев, а из синтетических. Перегородка была украшена светильником так, что тени создавали видимость крестьянского подворья. Иллюзия была настолько реальной, что когда я просыпался, мне казалось, я нахожусь во дворе своего детства, вздремнул на возу с сеном.
За перегородкой — стол с эллипсовидной стеклянной столешницей и — мягкий диван, оббитый темно-синим бархатом. Стол большой, человек на семь; а у окна с плотными двойными шторами — небольшой: на двоих. Такой же маленький столик и два стула на балконе. С балкона видны внутренний двор с обширным газоном и пальмами и совершенно аквамариновое зеркало воды нижнего бассейна (как потом выяснилось — "лягушатника"). Еще — электрическое табло со светящейся цифрой "2000" и надписью "MILLENIUM". Что такое "Millenium"? И это гигантское надувное подобие человека, как бы кивающее и размахивающее руками? Подобие пустотелое, матерчатое и, несмотря на свои гигантские размеры, производит впечатление подростка, причем мальчика. Инфантильное создание то встает над светящимся табло во весь свой гигантский рост, то резко переламывается в поясе, безвольно роняя руки. И тогда его продолговатая голова и плечи сейчас же окрашиваются в синий цвет, как бы отсекаются лучом подсвечивающего снизу прожектора.
Неизвестные слово, предмет, объект... для меня нестерпимы. Я начинаю потихоньку раздражаться оттого, что со мною нет словарей и справочников. Оказывается, в чужой стране свое, даже вполне естественное любопытство удовлетворить не так-то просто. Стараюсь не зацикливаться, ведь там, дальше (перешагиваю через пустого человечка), там дальше пальмовая роща и — море! Вечер тих, тепел — ни ветерка! Рейд почти пуст. (Ничего удивительного — все хотят встретить Новый год, Новый век, Новое тысячелетие в кругу семьи.) Я знаю, что такое "Millenium"!
Раздвигается стеклянная балконная дверь.
— Смотри, — сказала жена. — Анна-гид принесла несколько конвертов, а вот этот — посоветовала беречь, как зеницу ока.
Я вскрыл конверт. Администрация гостиницы приглашала нас на этот самый "Millenium" с двадцати часов и, как я понял, до утра.
— А что такое "Millenium" ? Конец года, века, тысячелетия, или — конец Света?!
— Для кого как, — ответила жена. — А для нас с тобой — это начало Нового года, Нового века, Нового тысячелетия.
— Тогда, может, скажешь: как называется это полотняное создание, похожее на гигантского солдатика? Видишь, как парус, то надувается ветром, то опадает, прямо-таки складывается...
— Наверное, так и называется — полотняный солдатик, — уверенно сказала жена.
Ужин поразил обилием овощей. Всевозможные салаты, лук, чеснок, огурцы, помидоры, капуста и еще много-много того, что у нас можно встретить — или не встретить — только на южных базарах. Не знаю, кто первым из шведов придумал шведский стол, но первая премия Шведской академии в области прав человека, несомненно, должна принадлежать ему. Самообслуживание и возможность из представленных яств изобретать что-то твое, по твоему вкусу — это ли не демократизм, интернационализм, то есть в высшей степени забота о правах каждого гражданина.
Впрочем, возле бачков с горячими супами, похожими на бульон, и бульонами, похожими на супы, обязательно находился раздатчик с черпаком. Были повара и возле электроплит, чтобы на скорую руку приготовить омлет с овощами или глазуньи. Но особенно меня удивил "факир" (араб, но не бедный) в белом халате и колпаке, который специальной ложкой взбивал или месил что-то, напоминающее тесто. Он был весь в этом действе, но когда к нему кто-нибудь подходил с протянутой тарелкой, он, словно фокусник, так ловко ставил над ней свою воздушную запятую, что это казалось колдовством, потому что на тарелке она каким-то образом превращалась в порцию тестообразного вещества. Скажу прямо, меня соблазнило не блюдо (на вид оно мало эстетично), меня увлекло волшебство, с каким наполнялись тарелки. Я протянул свою. И опять, ни на секунду не прерывая своего основного действа, факир и меня угостил воздушной запятой, которая тут лее материализовалась в порцию экзотического вещества. (Забегая вперед, скажу, что ни мне, ни моей жене блюдо не пришлось по вкусу — пресное тесто. И хотя впоследствии я узнал, что без него ни один настоящий турок не начинает собственно ужина, впервые мое равнодушие было столь безграничным, что я даже не поинтересовался его названием.)
Между тем шведский стол в израильском исполнении представил нам такое изобилие и разнообразие всяческой снеди, что наш ужин стал поистине "завтраком аристократов". Здесь было все: и майский салат, и перистый лук, и куски жареной говядины в горячем грибном соусе, и ломтики розового грейпфрута, и фаршированные оливы, и крупное золотистое яблоко, и два апельсина. И еще — сосуд с кокосовым молочком, а в довершение — темная, почти черная, бутылка розового "Баркана" 1987 года.
На вине, венчающем стол, следует остановиться отдельно. Когда стол был полон и мы с женой пробовали соусы и майонезы к мясу и свежим овощам, к нашему столу подошла светло-русая девушка Юлия, с которой мы познакомились у входа в эту, скажем так, столовую ресторанного типа. Тогда Юлия стояла за кафедрой и записывала всех входящих.
— Триста тридцать седьмая комната, мужчина и женщина, — перевел я жене ее записи.
Юлия, улыбаясь, заметила, что здесь много русских: она сама русская, из Минска. В общем, мы познакомились, и я попросил, чтобы она на английском вписала в мой блокнот наш эйлатский адрес. Она вписала, а теперь, на правах представителя администрации, подошла к нам.
— Какие-нибудь проблемы?
— Для полного счастья не помешало бы бутылку сухою вина и желательно красного.
Красное (доверительно сообщил я) лучше выводит стронций.
Жена поддержала меня, и Юлия посоветовала взять бутылку "Баркана" 1987 года.
— Израиль делает очень хорошие сухие вина, а в 1987 году лоза была на редкость отменной.
— Вы — израильская патриотка?
— Просто я люблю хорошие сухие вина.
Она подозвала молодого человека и заказала бутылку "Баркана".
— Примите от меня и сами убедитесь, — сказала Юлия, но жена запротестовала.
— Мы, наверное, и сами можем заказать? Она очень выразительно посмотрела на меня. И тогда Юлия сказала, что только в том случае можем, если турфирма оговорила дополнительную оплату сверхпроживания и питания. Вино и другие горячительные напитки в общий счет не входят.
Жена вытащила из сумки бумаги, которые Анна-гид посоветовала ей всегда иметь при себе, и Юлия тут же не только разобралась в них, но и как-то по-особому зауважала нас. Но флер прежней простоты отношений исчез, как бы бесследно растаял в значительности представленных бумаг.
Мы еще толком не приступили к ужину, а перед нами уже явились молодой человек и девушка в темно-синей гостиничной форме. Они подкатили раздвижной столик с матерчатым кошелем, в котором находилась бутылка вина, и, состыковав его с нашим столом, приступили к священнодейству. То есть подобно бортпроводникам "Аэрофлота" (благо форма была почти идентичной) молчаливо, но весьма красноречивыми жестами стали знакомить нас с предметом вожделения, как с кислородной маской или спасательным жилетом.
Мы с женой улыбчиво переглянулись и тут же, под воздействием священнодейства, посуровели. Ритуалам присуща строгость, веселье здесь неуместно, слишком белы салфетки и прозрачны фужеры. Когда я попросил взболтнуть вино в фужере и показать на свет, молодые люди тоже переглянулись. Так переглядываются при встрече с истинным ценителем. Это был их комплимент, и, кажется, после моего удовлетворительного кивка они удалились с еще большим, чем прежде, достоинством.
Вино пришлось по вкусу, оно было в меру терпким и давало то легкое опьянение, которое не пьянит, а лишь улучшает самочувствие. Не знаю, почему на этикетке был изображен двуглавый орел — так толком никто и не объяснил. То ли вино предназначалось для России, то ли — для Албании? Исходя из личного опыта, предполагаю, что Россия здесь ни при чем. Израиль хотя и тяготеет к государствам большим и сильным, но только как к покровителям, а торговать любит с государствами маленькими, под стать себе. В семидесятые годы, когда (благодаря советской пропаганде) я считал каждого еврея сионистом, а каждого сиониста — ультраортодоксом, втайне мечтающим о длинных пейсах, мне (тогда первому помощнику капитана супертраулера "Давыдов") довелось дважды побывать в Сингапуре. После ремонта, учитывая длительность предстоящей путины, мы заправлялись, как говорится, "под жвак" не только горюче-смазочными материалами, но и провиантом. Помнится, как уже в море обнаружили, что сингапурские апельсины на поверке оказались израильскими. На некоторых плодах стояли штампики — звезда Давида. Не знаю, чем лучше звезда Соломона, но тогда мне приходилось едва ли не оправдываться перед членами экипажа, дескать, упустили, просмотрели злостную вылазку хитроумных сионистов. О том, что это торговля равноправных партнеров, — в голову не приходило.
Теперь мы поглощали израильские овощи и говядину, приправленные грибным соусом, запивали все это прекрасным израильским сухим вином, и если бы кто-нибудь нам сказал, что ужин — есть результат коварных происков сионистов, то мы, несомненно, похвалили бы их происки. С возрастом люди больше ценят жизнь, хотя и не так цепко, как в молодости, держатся за нее. Распри на идеологической почве — что может быть глупее?! И все же все распри и войны двадцатого века — это прежде всего распри и войны идеологий. А казалось бы: живи и не мешай жить другим — будь человеком! "...Какое мне дело до вас, до всех, а вам до меня?.."
— О чем задумался? — спросила жена. — Ты даже есть перестал.
Я встрепенулся.
— Какие мы дураки — не умеем жить и наслаждаться жизнью!
— Вот-вот, — поддержала жена. — Ешь, пей — наслаждайся!
Мы подняли бокалы и, чокаясь, она сказала, что после ритуала с вином многие в зале поглядывают на нас — ну, не то чтобы с завистью, но все-таки...
Я осторожно посмотрел по сторонам. На нас действительно поглядывали.
— Давай выпьем за коварные происки сионистов?
— Да ну тебя! — смеясь, отмахнулась жена.
Мы выпили просто так, вернее, для улучшения самочувствия, потому что хорошее вино никогда не пьется "просто так".
— Ты знаешь, — сказал я, ставя фужер. — Очень даже неплохо быть миллионером и VIP-персоной.
— Ты завидуешь Борису Абрамовичу Березовскому?
— Все испортила. Ну, какой же здравый русский, если он, конечно, не из числа детей лейтенанта Шмидта, будет завидовать БАБу?!
Мы замолчали, давая возможность паузе выдворить из-за стола образ незванно явившегося гостя.
Я смотрел через барьер на нижний зал, а через него — на открытую веранду, возвышающуюся над полотняными зонтиками, за которыми темнел окраек бухты. Изредка приливная волна швыряла в ночь рой бликов, похожих на огненные вспышки, и я почти физически чувствовал очищающее величие молчания. "...Какое мне дело до вас, до всех, а вам до меня?.."
— Ты помнишь поэта Марка Соболя?
— Марка Андреевича?
Лет тридцать назад, а то и больше, он приехал в Барнаул на семинар молодых поэтов, который проводила Алтайская писательская организация. (Тогда было модным искать таланты.)
Ему понравились мои стихи, и он пригласил меня на собеседование. Он сказал, что побывал на приеме у первого секретаря Крайкома партии и попросил его записать мою фамилию.
— Им только дай... они любого из нас сделают антисоветчиком, — Марк Андреевич был весел и остроумен, запомнилась частушка в его исполнении:
Ну-ка, бабка, выйди в сенцы,
Крепкий чай засамоварь,
И достань мне с полки энци
Клопедический словарь
Еще запомнилось, что он был в восторге от последних стихов Ярослава Смелякова. Впрочем, цитировал не только стихи.
— Он (Ярослав Васильевич) только что приехал из Японии и сказал, что деньги лучше всего зарабатывать при социализме, а тратить — при капитализме.
Марк Андреевич, весело смеясь, обнажал крупные желтоватые зубы, особенно верхние резцы. Казалось, что, нацеленные на собеседника, они не умещаются во рту. Ходила даже острота (приписываемая Михаилу Светлову): "Его зубы бегут впереди него".
Разумеется, жена думала сейчас не об этом. В тот день она приехала в Барнаул из Рубцовска. На радостях мы решили зайти в "Чулок" — столовую в доме под шпилем, в которой по вечерам разрешалось распивать спиртные напитки.
Мы столкнулись в дверях: поэты Марк Соболь и Марк Юдалевич как раз выходили из "Чулка". Ретироваться не удалось, остановил Юдалевич.
— А, именинник! (Имелись в виду похвалы в мой адрес на заключительном семинаре молодых писателей.) — Ас ним его возлюбленная! — жена в смущении покраснела. Марк Андреевич протянул ей руку со словами неподдельного сочувствия.
— Вот еще одна мученица. Наши жены мучаются с нами всю жизнь, а вы только начинаете — крепитесь!
Потом, уже в "Чулке", мы на все лады перебирали его слова и хохотали до слез. Нам казалось, что в отношении нас он не прав.
— Ты, конечно, знаешь, что он оказался прав? Нет-нет, не думай, что я испорчу ужин. Просто, когда тебя вскоре забрали в армию, а потом твои моря... А потом Коксохим, прокурорские повестки и подписка о невыезде... Я часто вспоминала его слова потому, что они помогали мне выстоять.
Она глубоко вздохнула, а я попросил, чтобы, наконец-то, произнесла тост, и желательно оптимистичный, — так сказать, поставила точку. И она поставила (как я считаю, для дня приезда) точку просто великолепную.
— Давай выпьем за наших детей, хорошее вино и хороших людей, потому что они — радость нашей жизни!
Глава 3.
Утро тридцать первого декабря тысяча девятьсот девяносто девятого года в Эйлате было превосходным. Мы стояли на балконе и любовались пейзажем. Море, тишь, утренние лучи гуляли по акватории бухты, как по серебряной поляне. Все суда у причалов, всем хотелось встретить Миллениум на берегу. Ничто не останавливало взгляда до самого горизонта.
— Боже, как хорошо!.. А у нас, наверное, снежная круговерть воскликнула жена.
После ее восклицания пальмы и море, теплынь и тишина показались еще более замечательными.
Что мы знаем о Эйлате, этом самом южном городе Израиля, о котором туристические справочники говорят не иначе как об "израильской Ривьере, где зимует солнце"? (Не знаю, кого устраивают подобные красивости?..)
Все началось, а я бы сказал возобновилось, весной тысяча девятьсот сорок девятого года с Чернильного флага, водруженного здесь, в местечке Ум Раш-Раш, солдатами Израиля. Я легко представляю, как два батальона израильских мальчиков, обветренных, в пропыленных и выгоревших под солнцем одеждах, в полном боевом снаряжении, в пропитанных потом и солью амунициях сделали бросок на юг, через пустыню, к Красному морю. Новое государство, с неустоявшейся еще символикой, а потому, наверное, у интенданта и не нашлось бело-голубого флага Израиля?.. И тогда солдаты сами нарисовали флаг.
Прошло пятьдесят лет, и вместо четырех нищенских рыбацких хижин, вместо безводных караванных троп, зачастую непроходимых для паломников, здесь вырос город-курорт.
А все началось или, точнее, возобновилось с Чернильного флага и горстки иорданских пограничников, благополучно бежавших в Акабу. Я не хочу никому наступать на больную мозоль, но уверен: если бы иорданцы приняли неравный бой и погибли — новая история Эйлата была бы другой, а может, ее бы и вовсе не было.
Впрочем, бескровность потерь, очевидно, и объясняется возобновлением. То есть в высшем, Божественном смысле никакой потери не было. Ведь еще в библейские времена здесь был порт, к которому Израиль имел самое прямое отношение. Именно отсюда умный и расчетливый царь Соломон посылал свои корабли в легендарную страну Офир, и те возвращались груженые золотом, слоновой костью, драгоценными камнями, благовониями и прочими-прочими дарами Востока.
"Царь Соломон также сделал корабль в Ецион-Гавере, что при Елафе, на берегу Черного моря, в земле Идумейской.
И послал Хирам (царь Тирский. — B.C.) на корабле своих подданных корабельщиков, знающих море, с подданными Соломоновыми;
И отправились они в Офир..." (Третья книга Царств, 9,26—28).
Вероятно, именно в Эйлат, этот оживленный порт, и прибыла царица Савская, направляясь в Иерусалим для встречи с царем Соломоном. Поскольку это был первый запечатленный в истории государственный визит и о нем в мировой литературе и искусстве сохранилось множество самых противоречивых свидетельств — обратимся к первоисточнику.
"Царица Савская, услышав о славе Соломона во имя Господа, пришла испытать его загадками.
И пришла она в Иерусалим с весьма большим богатством: верблюды навьючены были благовониями и великим множеством золота и драгоценными камнями; и пришла к Соломону, и беседовала с ним обо всем, что было у ней на сердце.
И объяснил ей Соломон все слова ее, и не было ничего незнакомого царю, чего бы он не изъяснил ей.
И увидела царица Савская всю мудрость Соломона и дом, который он построил,
И пищу за столом его, и жилище рабов его, и стройность слуг его, и одежду их, и виночерпиев его, и всесожжения его, которые он приносил в храме Господнем. И не могла она более удержаться,
И сказала царю: верно то, что я слышала в земле своей о делах твоих и о мудрости твоей;
Но я не верила словам, доколе не пришла, и не увидели глаза мои: и вот, мне и в половину не сказано. Мудрости и богатства у тебя больше, нежели как я слышала.
Блаженны люди твои и блаженны сии слуги твои, которые всегда предстоят пред тобою и слышат мудрость твою!
Да будет благословен Господь, Бог твой, Который благоволил посадить тебя на престол Израилев! Господь, по вечной любви Своей к Израилю, поставил тебя царем, творить суд и правду.
И подарила она царю сто двадцать талантов золота и великое множество благовоний и драгоценные камни; никогда еще не приходило такою множества благовоний, какое подарила царица Савская царю Соломону.
И корабль Хирамов, который привозил золото из Офира, привез из Офира великое множество красного дерева и драгоценных камней.
И сделал царь из сего красного дерева перила для храма Господня и для дома царского, и гусли и псалтири для певцов. Никогда не приходило столько красного дерева, и не видано было до сего дня.
И царь Соломон |
библиография
